Уральская народная сказка. Серебристая шкурка

В ту зиму снегу выпало много. Крайние к поскотине избы замело до самых труб. Выедешь в поле — лошадь в сугробе вязнет, не только воз, а пустые дровнишки еле вытаскивает. В прежние зимы, бывало, в осинниках и в березовых колках весь снег следами прострочен: тут тебе и заячья тропа, и Горностаева стежка, и мышки-полевушки мелкая вязь, и черного тетерева лапчатая поступь. А на этот раз под сугробами вся живность попряталась, лес опустел. Голодные волки каждую ночь начали в деревню забегать.Уральская народная сказка. Серебристая шкурка
Вон там, видишь, где речка течет, под самым скатом бугра, стоял двор Емели Куяна. Мужичонка он был бедный, хоть и знал всякой ремесло. Пимы скатает. Сапоги протачает. Корзину сплетет. Дугу согнет и любо-дорого как изукрасит. А на богатство талану не было. Избенка покосилась. Плетни стояли, как пьяные. Сам зиму и лето в рваном тулупе ходил. Пить не пил, сладко не ел, а заработанные копейки, как вода в решете, не держались.
У этого Емели Куяна был сынишка Федот. Парень как парень. Ростом и здоровьем не был обижен, а характер весь в отца. Иные парнишки, бывало, на улице в шарик либо в бабки играют, а он дома сидит, чего-нибудь мастерит.
Вся утеха у него только в том и была, что с Кудрей возиться.
Ну, надо сказать, такую собаку, как Кудря, не в каждом ре найдешь. Всякую она речь понимала, только что книжки тать и по-человечески разговаривать не могла. Шапку, хоть в лес унеси, спрячь, она найдет и домой принесет. Под самым носом мясо положи и скажи: "Трогать не смей!" — она с голоду подохнет, а не тронет. Морду на лапы положит, отвернется, чтобы запахом в нос не сильно ударяло, и сторожит.
Вот в эту зиму, как стали волки в деревню похаживать, Федотко собаку не уберег. Как-то ночью Кудря заскулила, зарычала, шерсть ощетинила, а парнишка возьми и выпусти ее во двор. Понадеялся на силу. Думал, Кудря волков одолеет. А их оказалось не один и не два. Не успела собака пасть открыть, как волки ее свалили, на бугор утащили и слопали. Лишь хвост от Кудри остался.
Федотко, наверно, с неделю тосковал. А потом как-то говорит отцу:
— Тятя, дай мне твою фузею.
— А зачем тебе? — спрашивает Емельян.
— Буду волков подкарауливать. Я им Кудрю так не оставлю!
— Смотри, как бы они тебя самого не съели.
— Не съедят. Ты только картечи в заряд положи.
Понятно, убытку от одного заряда немного. "Куда ни шло", — подумал мужик. Положил в ружье горсть пороха да горсть крупной дроби, хорошенько шомполом пыжи забил и кремень наладил.
Для порядка парня предупредил, чтобы, когда стрелять будет, сильнее к плечу приклад прижимал, а то сам с ног слетит.
Федотко в огороде засаду устроил. Выкопал в снегу ямку, сверху чащой забросал, сеном притрусил, фузею поставил на треногу, нацелил ее на бугор, на коем волки Кудрю растерзали, и стал ждать.
Одну ночь в засаде просидел, потом вторую и третью. Ночи стояли темные. Иной раз покажется, вроде тень метнулась, а вглядится — нет никого. Хотел было парень уже всю эту затею бросать. Но на четвертую ночь небо немного прояснилось, в разрывах туч месяц начал выглядывать. Как выглянет, по снежным сугробам будто иголки насыплет и огоньками их осветит.
В этом снежном мареве начало Федотку казаться: вот будто-бугор зашевелился, дымок закурился, а потом обозначилось что-то, похожее на зверя. И зверь какой-то чудной: морда вострая, ушки торчком, туловище низкое и длинное, хвост пушистый. А по шкуре с головы до кончика хвоста серебряные искры то гаснут, то вспыхивают. Тряхнул Федотко головой, глаза протер. Нет! И в самом деле зверь на бугре сидит: морду поднял, туда-сюда ею водит, к разным запахам принюхивается.
— Ага-а! — обрадовался охотник. — Это ты, наверно, и слопал нашу Кудрю да опять пришёл. Вот я тебе сейчас дам!
Приложился к фузее, курком щелкнул, поймал зверя на мушку и ка-а-ак бахнет! Целый сноп огня вылетел, в лесу будто сотни дровосеков топорами застучали, в плечо прикладом отдало, словно оглоблей ударило.
Подождал он немного, огляделся и видит: зверь на бугре лежит, значит, не зря фузея с ним разговаривала.
Наутро по всей деревне, из избы в избу, слух побежал. Мужики, бабы, детишки собрались во двор к Емеле Куяну чудного зверя смотреть. Руками по бокам хлопали: что за зверь, откуда такой явился? На волка не похож, смахивает больше всего на лису. Но в наших местах лисицы все рыжие, а у этой масть темная: как туча, шкурка пушистая и мягкая, словно пух, кончики волос все, как один, белые, серебристые.
Одна только бабка Дарья не похвалила Федотка. Осмотрела шкурку, поворчала, головой покачала и спрашивает:
— Ну, Федот, куда ты теперича эту невидаль девать будешь?
— Шапку сошью, — отвечает Федотко.
— Не по твоей одеже шапка-то будет.
— Тогда, стало быть, рукавицы излажу.
— Рукавицы теплые выйдут. Однако зря лишь товар испортишь. Шкурка-то, видать, не простая. Не ровен час, попадет тебе за эту шкурку от Снеговушкн.
Озадачила старуха парнишку. Почесал Федотко в затылке, не нашелся, как ответить. Бабка-то Дарья всякую всячину знала, с ней спорить не будешь.
До самого вечера парень места себе не находил. За четыре ночи хотел на полатях отоспаться, а тут и сон пропал. Нажил, себе заботушку. Как бы, и верно, худа не вышло.
Тем временем отец серебристую шкурку с лисички снял, очистил да присолил и сидел теперь, на пальцах прикидывал:
— Пожалуй, за нее парнишке можно пимешки справить А если не пимы, то шубенку. Если не шубу, то штаны и рубаху бумазеевую.
Федотко гюбоялся о бабкиных словах отцу рассказывать. Батько-то был на руку крутой, скорый, того и гляди, рассердится, зашумит. Потому и начал его мало-помалу отговаривать. Шкурку-де продавать не к чему. Она пить есть не просит, в лес не убежит, пусть пока дома побудет. Мне, дескать, ни пимов, ни шубы ненадобно, хорошо и в старой шубенке зиму пробегаю.
Емельян послушал его, подумал и рукой махнул:
— Ладно, не будем продавать: может, самим в хозяйстве пригодится.
Принесли шкурку в избу, повесили на стенку, на гвоздь. После ужина залез Федотко — на полати, старым тулупом укрылся. Вроде и спать охота, а не спится. Слова бабки Дарьи никак из ума не идут. Снеговушка небось шутки шутить не станет. Что-то не слыхать, чтобы она добро людям делала.
Лежит парень, с боку на бок поворачивается.
Мать ухватом погремела, посуду перемыла и начала на печи спать укладываться. Вот и отец самосаду накурился, накашлял-ся и улегся. Лучинка в треножке догорела, остатки ее упали в таганчик с водой, и наступила такая темнота, хоть глаз выколи. Только на стене, где шкурка повешена, голубые искорки вспыхивают.
Вскоре первые петухи пропели. Значит, время-то близко к полуночи. Лежал-лежал Федотко и задремал. Но только задремал, вдруг слышит, будто кто-то его зовет: "Федотко! Федотуш-ко-о!"
Поднял он голову, прислушался. В избе тихо, а с улицы, и верно, кто-то его имя называет.
Соскочил он с полатей, подошел к окну, ухом приложился к стеклу и опять услышал: "Федотушко-о!"
Будто далеко где-то кричат.
Ну, Федотко и раздумывать не стал. Небось чужой человек не будет в этакую пору звать. Может, кто-то шел да с дороги сбился.
Вышел он во двор, со двора — в огород, из огорода — на бугор возле речки. А ночь стояла глухая, ни одной звездочки в небе не видать. Лишь месяц из-за тучи выглянул, ухмыльнулся я опять спрятался.
Идет Федотко без пути-дороги, прямо по сугробам. Все тот же голос зовет и зовет. Вот поскотину миновал, вот уже и Марьино болото. Кругом камыш, тальники да березы голые.
Вдруг откуда ни возьмись ледяной дом перед ним объявился. Крыша выше берез, вместо окон камни-самоцветы вставлены, так и горят, так и играют, как дуга-радуга! Ветерок дунет — колокольчики на башенках звенят. На нижней ступеньке крыльца два сторожа стоят, о-ба ростом аршин с вершком, бороды до пят.
Остановился Федотко, рот раскрыл: откуда тут, на Марьином болоте, такая хоромина появилась?
На себя посмотрел и себя не узнал: пимы на нем новые, шуба новая, дубленая, шаровары плисовые. Фу-ты ну-ты, как жених, нарядный!
По широкому полю, по снежному покрову ветерок промчался, метелица завихрилась, поземка побежала, а вслед за тем на крыльце дома сама хозяйка Снеговушка появилась.
Федотко, бывало, как к деду Матвею пойдет ночевать, всю ночь дедовы сказки про Снеговушку слушает. Дед не раз говорил: если поземка .по полю стелется, так и знай, это Снеговушка бегает; если метель завихрилась, Снеговушка плясать пошла.
Только никто ее никогда не видел. А она вон какая: молодая, румяная, ростом высокая, платье на ней белое, как у невесты, на руках перстни, в волосы звезды вплетены.
Поманила Снеговушка Федотку к себе:
— Это я тебя звала. Ну, добро, что пришел. С повинной головы спросу меньше. Расскажи-ко мне, как это ты лисоньку из фузеи застрелил, кто тебя этому надоумил?
Испугался парень. Коли бабка Дарья правду сказала, попадет теперь от Снеговушки! И рад бы домой убежать, да ноги не идут. Рад бы слово вымолвить, да язык будто к зубам пристыл.
— Говори, не бойся,-засмеялась Снеговушка. — Я тебе худа не сделаю.
Федотко и рассказал, как дело случилось, и про Кудрю рассказал, и про волков. Ничего не утаил.
Послушала его Снеговушка, говорит:
— Коли так, то ладно. Видно, сама Серебрушка виновата, не побереглась. А жалко ее. Эта лисонька была темной ночью из снега рожденная, лунным светом умытая. Одежка на ней без-цены.
— Я тебе ее шкурку отдам, — сказал Федотко, а сам про себя думает: "Получит — небось, на меня сердиться не будет".
— Завладел, так пользуйся, — молвила в ответ Снеговушка. — У меня и без нее богатства хватит, дарить не передарить, возами возить не перевозить. Хочешь, сам посмотри!
Махнула она рукой — в ледяной хоромине все двери настежь открылись. В каждой горнице стоят сундуки кованые, серебром и камнями-самоцветами доверху наполненные. Полы в горницах тоже самоцветами выложены, будто небо плитками нарезано и на пол настлано.
Федотко даже глаза рукавом прикрыл.
А Снегов ушка засмеялась и давай свое богатство пригоршнями в небо кидать. Как кинет — так в темном небе огненный столб встанет, либо огненная дорога ляжет. Люди по деревням поди смотрят и думают: что это за сияние такое? И не догадаются, что это Снеговушка играет.
Вот это диво так диво! Такого во сне не увидишь!
Натешилась Снеговушка и говорит:
— Ну, понял теперь?
— Все понял, — ответил Федотко.
— Так что шкурку себе оставь. И запомни: она не простая, а заветная. Кто ею владеть будет, тот на всю жизнь счастье получит. В память об этой лисичке любое желание исполню. Только желание не сразу высказывай. Сначала подумай, с сердцем своим посоветуйся, а потом говори. Один раз исполню, на второй раз не спрашивай.
Федотко что-то хотел у нее узнать, но тут по полю поземка побежала, метелица завихрилась, ледяной дом исчез, будто его вовсе не бывало. Ни месяца на небе, ни звездочек. Один голый лес кругом да сугробы. В деревне, во дворах, собаки залаяли, петухи — запели. Шубенка на Федотке снова старая оказалась и пимешки старые, заплата на заплате.
Вернулся Федотко в избу. Отец все еще спит, во сне что-то бормочет. За печкой тараканы шуршат. Шкурка на стене серебрится. Потрогал он ее руками, вздохнул: нажил-де с тобой заботы. Потом сел на лавку и начал думать: что же делать? Это ведь только сказать легко, чтобы с сердцем посоветоваться да пожелать чего-нибудь. Поди-ко разберись, которое желание лучше, которое хуже. Гармонь, что ли, у Снеговушки выпросить? Такую же гармонь, как у Алехи, с двумя колокольцами. Научиться на ней играть да песни петь. Однако петь будешь, пока молодой, а под старость, пожалуй, не захочешь. Стало быть, не годится гармонь. А может, деньгами Снеговушка наградит? Нуж-дишки дома-то полным-полно. Изба старая, крыша, того и гляди, провалится. На лето надо опять в поскотину ехать, дерно драть, крышу заново перекрывать. Прясло в огороде тоже развалилось. Не иначе, как придется на себе жерди из лесу таскать. Поди-ко потаскай: пока две жерди волоком на горбу проволочешь, рубаха не один раз взмокнет. У матери пониток весь худой, полушалок — дыра на дыре. В самый раз деньги-то пришлись бы. Только вот беда: сколько их надо? Мало попросить — нуждишку не поправить. Много попросить, как бы худа не случилось. Тятька йкак-то говорил: "Денежка тогда хороша и радостна, когда она своими руками добыта, а к кому денежка легко придет, от того она легко и уйдет, либо на весь век по рукам и ногам свяжет". Вон Ефим Пестерь из-за денег-то всю семью замордовал: и старуху, и сноху, и сыновей. Два крестовых дома построил, в гумне скирды стоят по два года немолоченными, а в доме свежей шанежки не увидишь. Вся деревня его клянет. Где тут радости ждать от даровых денег? Лучше уж без них жить. Коли вправду Сиеговушка желание исполнит, надо попросить у нее новой одежки и себе, и отцу с матерью.
Пожалуй, Федотко так бы и решил, но в это время сердце словно на ухо начало ему нашептывать: "Эх, Федот, Федот! Купят тебе пимешки — износишь, купят новые шаровары — порвешь. Обноски в огород выбросишь и забудешь. Не в одеже ведь счастье-то! В новую одежу можно и пень одеть, он красивее будет, а все-таки пеньком и останется. Да какую еще тебе радость надо? Сам ты парень здоровый, есть у тебя отец с матерью. Лениться не будешь — одежу купишь, избу себе новую построишь".
Пока так-то думал, да про себя судил-рядил, на дворе совсем рассвело. Мать печку истопила, отец за оградой снег убрал, корове сена подбросил. Ничего Федотко придумать не мог. Хотел отцу сказать, но не решился: не поверит про Снеговушку.
Достал с полки шило, дратву и сел пимешки чинить.
В это время слышит, мать отцу говорит:
— Надо бы, Емеля, к горбатой Дуне сходить, пирожок отнести. Сколько годов девушка с места не сходит, радости с детства ни капли не видела.
— Ну что же, пошли сынишку, пусть отнесет, — ответил отец. — Мы от одного пирожка не обеднеем.
Тут Федотко и подумал: если вправду Снеговушка говорила, что серебристая шкурка заветная, то кому, как не Дуне, владеть ею?
Лет до пяти была она девчонка справная, а потом вдруг что-то приключилось: начала на поясницу жаловаться, видеть стала плохо. Года через два вырос у нее на спине горб, ноги отнялись, глаза темной водой залило. Родители к попу ее возили, знахарей приводили. Да ведь эти попы и знахари на один аршин меряны, им бы только с мужика последнюю полушку сорвать, а там хоть трава не расти. Так Дуня и осталась жизнь бедовать.
Вот уж обрадовался парень, когда Дуню вспомнил!
Взял он у матери пирожок с капустой квашеной, попутным делом и серебристую шкурку за пазуху сунул.
Ты посмотрел бы, какая Дуня была: маленькая, как стручок, сухая да тощая. А в этом маленьком тельце большая боль поселилась. Ноги ноют, по горбу словно кошки скребут. Ночью девчонка криком кричит, днем кричит, никакого покою ей нет.
Остановился перед ней Федотко, пирожок подал.
— Это тебе, Дуняша, мама послала.
А она руками машет:
— Не надо мне... ничего не надо...
— Да ты хоть откуси, попробуй пирожка.
— Не хочу. Ты бы мне лучше свежей травки принес в руках подержать, к лицу приложить. Либо цвету с черемухи... либо дал бы в лесу иволгу послушать. Измаялась я...Дуняша
Федотку и без того ее жалко было, а тут у него слезы на глаза навернулись.
— Ладно, Дуняша! — сказал он в ответ. — Будет травка, будет белый цвет с черемухи. Вот тебе мой подарок.
Вынул серебристую шкурку и на Дуню накинул.
Как только пушистый мех ей на плечи упал, будто солнышко по ее лицу пробежало. За сколько-то годов первый раз улыбнулась Дуня, схватила подарок обеими руками, к щеке прижала.
— Хорошо-то как...
А Федотко тут и добавил:
— Хочу, Снеговушка, чтобы Дуняша на весь век здоровой и веселой стала, чтобы краше ее по всей деревне никого не было.
Не зря Снеговушка обещание дала. Как только Федотко желание высказал, враз оно и исполнилось.
Соскочила Дуня с постели, про хворь забыла, посмотрела на себя в зеркало: куда тебе, какая красавица!
Жить теперь Дуне до старости, ни единой слезы не пролить!
Сказывали старики, будто Федотко потом Дуняшу за себя высватал, и будто бы счастливее пары по всей нашей деревне никогда не бывало.
Распечатать
    Контакты    
Регистрация Забыли свой пароль?
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:
Ваше имя*
Телефон*
Защита от автоматических сообщений
Введите слово на картинке*